Всякая нация что-нибудь любит, и, как правило, у всех любовь эта делится на две части: практическую и возвышенную. Скажем, украинец практическою нежностью полон к своему хозяйству, пускай оно и совсем небольшое, а возвышенною – непременно к Днепру или Карпатам. Деловую любовь еврея составляет получение ученой степени, а мистическую – осознание себя как проводника исторической миссии своего народа. Японец умом любит работу и организацию, но сердце его полно непознаваемым океаном, и поэтому, в глубине души не веря в то, что мир действительно существует, при виде материальной культуры других людей он спешит ее сфотографировать. Африканский племенной человек умом любит еду, а чувства его зарезервированы для украшений себя и своего самобыта. Американец и англичанин оба и в равной степени рациональные части себя отдают делу, но если сердце американца привинчено к Америке саморезом, то сердце англичанина стоит на вежливом отдалении от всей английской параферналии и делает вид, что с нею в ровных дружественных отношениях (ровно до поры до времени); американец желудком любит бургерную и чизкейк и понимает, что Нью-Йорк – это не Америка, а англичанин курит рядом с пабом, ест treacle tart и втайне считает Лондон большой свалкой людей. Ум француза влюблен в его уникальность, ведь вся европейская утонченность идет от него, но сердцем он прост как палка, потому что любит хлеб, сыр и вино (но непременно все-таки французские, и в этом вся загвоздка): в этом он совершенно как итальянец, который, правда, к этому еще добавляет кофе. И один, и другой за версту узнают человека из другого города – ведь тот совершенно иначе произносит слова! и одного, и другого за версту видно за границей. Итальянцы делают великолепные машины, а французы – женщин; душа у обеих наций наколота, как бабочка, на красоту, и избавиться от нее невозможно так же, как нельзя из человека, вежливо извинившись, достать копчик. Венгр умом любит Европу, а душой все-таки – кочевые вольготные усы; грузин любит порассуждать, а сердцем всецело за счастье, виноград и солнце; армянин обольщен своим умом и трудолюбием, а вообще-то влюблен в коньяк и Арарат; немец жить не может без порядка, но тайно тяготеет к торжественному, крупногабаритному величью; турок умом любит Ататюрка, а сердце его расколото ровнехонько между европейской культурой и азиатской страстью.

Только один лишь мой народ, что бы ни говорил он, скрытно и смущенно любит смерть. Только с нею одной ему видится окончательное, единственно возможное и естественное единение, только она помогает ему почувствовать себя живым. Когда смерть дышит русскому в затылок, он поворачивается и схватывается с нею лицом к лицу, и либо побеждает – и идет затем на печку спать тридцать лет и три года - либо падает сраженный и, наконец, удовлетворенный. Покой, который остальным нациям нужен для жизни и становления, русскому противопоказан: только в мятеже, борении стихий, мгле кровопролития и анархии он обретает очертания и встает на ноги, как гибельный колосс. Русский не знает, что делать с собою и с тем, что у него есть: он полон бессильного зла и отчаяния, и куда девать их? только в ту пропасть, которой нет ни дна, ни названия. Русский народ исполнен героизма и самоотверженности, и потому печальная участь ему, как и всем мифически-эсхатологическим героям – спать, пока черная угроза не хлынет через порог неостановимым потоком. Столь желанным, столь спасительным.